Игорь Манцов: Порог

При первом знакомстве картина Гэса Ван Сэнта «Last days», то бишь «Последние дни», вызывает недоумение. Значит ли это, что мы должны, обидевшись на автора, отказаться от борьбы за смысл?

Значит ли это, что первое впечатление достоверно, фильм безнадежен, а постановщик – между прочим, победитель одного из последних Каннских фестивалей – свихнулся? Не значит, не надейтесь. Фильм невеликий, но полезный. Помедитируем.

Картина сделана к десятой годовщине смерти знаменитого рок-музыканта Курта Кобейна (1967-1994), памяти которого и посвящена. Впрочем, финальные титры оговаривают случайность всех и всяческих фабульных совпадений. Хотя фабулы в картине как раз и нет – есть череда невыразительных пластических вибраций и есть паузы. Пауз больше. Паузы обозначают угасание жизни, переход Поэта из одного агрегатного состояния в другое.

Жанр «Смерть поэта» – один из самых популярных в истории искусств. Помимо одноименного отклика Михаила Лермонтова на гибель Александра Пушкина в голову сразу приходит недавний телесериал «Есенин», вызвавший, как я слышал, бурю негативных эмоций у отечественной аудитории.

Оно и понятно, Поэт – фигура сакральная. По общему мнению, Поэт связывает Землю с Небом, состоит одновременно из тела биологического и тела эфирного. В мире фальши и распада Поэт один сохраняет истину с духовностью; он и живет, и умирает не так, как обыватель, – на этом настаивает романтически-утопический миф о героическом обреченном художнике, фантазере и бродяге, переживший в начале XX столетия очередное рождение, заново завоевавший сердца.

Итак, с Поэтом следует осторожничать. А с остальными, получается, нет? Кажется, возрождение мифа об уникальности Поэта можно считать реакцией на повсеместно распространившуюся к концу XIX столетия позитивистскую картину мира. Сопутствующая позитивистская методология безосновательно о б о б щ а л а. Так, в 1886 году Лев Толстой написал свою знаменитую жестокую повесть «Смерть Ивана Ильича», главный герой которой как бы представительствует от лица всего человечества. Его смерть и сопутствующий этой смерти ужас, согласно Льву Толстому, типичны. Иван Ильич – это человек вообще, и его опыт будто бы универсален.

«Жанр «Смерть поэта» – один из самых популярных в истории искусств»

Только что отыскал у Лидии Гинзбург: «В произведении высокого искусства бывает свой обман зрения (эмпирического зрения). В «Смерти Ивана Ильича» обман зрения состоит в том, что смерть является как бы личным и исключительным опытом Ивана Ильича. Все прочие – жена, дочь, врачи, сослуживцы даны так, как будто они-то никогда не умрут и не испытают предсмертной муки. Поэтому они так противны Ивану Ильичу и читателю».

Если честно, не так уж они и противны! Ведь если вы не безнадежный позитивист и если не склонны склеивать, обобщать, то у вас остается надежда на то, что «все прочие», ну хотя бы дочка, хотя бы внучка или какой-нибудь удачливый сослуживец, все-таки уйдут иначе. Каким-нибудь с в е т л ы м образом.

Кстати, советское литературоведение небезосновательно списывало толстовский пессимизм на классовую ограниченность гениального художника слова. Проливая слезы в связи с тяжелой участью измордованного народа, социально успешный Некрасов, словно в пику Толстому, стилизовал мышление обессиленного волжского бурлака. И получалась картина противоположного свойства. Страшноватая, достоверная: «…А кабы к утру умереть, так лучше было бы еще». – Бывает? Бывает и не такое.

Роман декадента и, кажется, приятеля Сергея Есенина Анатолия Мариенгофа «Циники» (1928), загадочным образом прыгнувший в руку сию секунду, повествует о событиях времен Гражданской войны и первых послевоенных лет.

Глава 20, год 22-й: «Мы сидим за столиком в «Ампире». Докучаев подает Ольге порционную карточку. Метр повторяет каждое движение ее губ. Его слова заканчивются по-бульдожьи короткими, обрубленными хвостиками:

- …котлетку-с марешаль-с свеженьких-с огурчиков-с…пломбир-с…кофеек-с на огоньке-с…» Пожалуй, что-то из отмененного большевиками мира Ивана Ильича.

А совсем скоро, в главе 25, читаем и н о е: «В селе Липовки (Царицынского уезда) один крестьянин, не будучи в силах выдержать мук голода, решил зарубить топором своего семилетнего сына. Завел в сарай и ударил. Но после убийства сам тут же повесился над трупом убитого ребенка. Когда пришли, видят: висит с высунутым языком, а рядом на чурбане, где обычно колют дрова, труп зарубленного мальчика».

Майкл Питт в роли Курта Кобейна в фильме "Последние дни" (кадр из фильма film.ru)

И вот уже случай Ивана Ильича кажется совершенно нетипичным, почти счастливым и с к л ю ч е н и е м: «Это было в конце третьего дня, за час до его смерти. В это самое время гимназистик тихонько прокрался к отцу и подошел к его постели. Умирающий все кричал и отчаянно кидал руками. Рука его попала на голову гимназистика. Гимназистик схватил ее, прижал к губам и заплакал… Тут он почувствовал, что руку его целует кто-то. Он открыл глаза и взглянул на сына. Ему стало жалко его». Оказывается, здесь, у Толстого, продолжение рода, жалость и, похоже, любовь. А мы уже подумали – конец света.

Нет, конец света – у невозмутимого Мариенгофа, в главе 29: «По нансеновскому подсчету голодает тридцать три миллиона человек».

Или же в главе 35: «В Словенке Пугачевского уезда крестьянка Голодкина разделила труп умершей дочери поровну между живыми детьми. Кисти рук умершей похитили сироты Селивановы».

Лидия Гинзбург отмечала: «Люди декадентской культуры в быту, не сморгнув, выносили ситуации, от которых человек должен лезть на стенку. Отличительное их свойство – железные нервы». Не только в быту. То же и в прозе. Но нервы, думаю, ни при чем. Дело, думаю, в том, что декадент не обобщал, не сливался с массами, но самонадеянно примерял на себя маску Поэта-индивидуалиста. В этом случае вместо нервов и вместо психики работает социокультурный стереотип, автоматически внушающий человеку ощущение инаковости и сопутствующие этому ощущению категории: непрозрачность, неподотчетность, загадочность. Вероятно, такой стиль мышления укрепляет и нервную систему, и иммунную.

Впрочем, некоторые Поэты, из наиболее глубоких, пытались стереть границу, старались стать «как все». «Мандельштам – поздний Мандельштам – был убежден, что современный поэт – это не тот, кто высится над людьми, или отличается, или отделяется. Но это – один из всех, понимающий один за всех. И из всех типовых судеб судьба его самая типовая… Поэт не может быть как все. Но современный поэт должен этого хотеть. Чем он и отличается от романтика» (Л.Гинзбург).

Лев Толстой

Зато непримиримый к обывателю «реалист» Толстой – напротив, представляется сегодня неисправимым романтиком. Толстому очень не нравятся люди его круга. К примеру, отца Ивана Ильича, Илью Ефимовича Головина, Толстой аттестует как «ненужного члена разных ненужных учреждений». И было у отца три сына…

Заглавный герой повести, Иван Ильич, средненький, «был не такой холодный и аккуратный, как старший, и не такой отчаянный, как меньшой. Он был середина между ними – умный, живой, приятный и приличный человек. Иван Ильич был le phenix de la famille, как говорили», в переводе с французского «гордость семьи».

Учился, служил в суде, повышался по службе. Женился, производил детей, ругался с женою. Наконец, заболел. Жена отправила к знаменитому доктору.

Жена эта, Прасковья Федоровна, «решив, что муж ее имеет ужасный характер и сделал несчастие ее жизни, стала жалеть себя. И чем больше она жалела себя, тем больше ненавидела мужа. Она стала желать, чтоб он умер, но не могла этого желать, потому что тогда не было бы жалованья. И это еще более раздражало ее против него. Она считала себя страшно несчастной именно тем, что даже смерть его не могла спасти ее, и она раздражалась, скрывала это, и это скрытое раздражение ее усиливало его раздражение».

Непримиримому Толстому одинаково неприятны и Прасковья, и знаменитый доктор, и его новоявленный пациент - все-все-все! «Он поехал. Все было точно так же, как в суде. Как он в суде делал вид над подсудимыми, так точно над ним знаменитый доктор делал тоже вид».

Лидия Гинзбург

Или даже так: «Существовало только взвешиванье вероятностей – блуждающей почки, хронического катара и болезни слепой кишки. Не было вопроса о жизни Ивана Ильича, а был спор между блуждающей почкой и слепой кишкой. И спор этот на глазах Ивана Ильича доктор блестящим образом разрешил в пользу слепой кишки, сделав оговорку о том, что исследование мочи может дать новые улики и что тогда дело будет пересмотрено».

И, наконец: «Пошел к себе, лег и стал думать: «Почка, блуждающая почка». Он вспомнил все то, что ему говорили доктора, как она оторвалась и как блуждает». Задолго до Блока и Зощенко Толстой решительно опрощает литературный язык, культивируя просторечие вкупе с какой-то невозможной для тогдашней высокой культуры мыслительной стратегией! Таким вот замысловатым художественным образом Толстой надеется зацепить, пробудить, убедить и, в конечном счете, уберечь. С другой стороны, желание Толстого выпасть из культурной нормы лишний раз характеризует его как протестующего Поэта.

Специфика произведений искусства, описывающих пороговую ситуацию, очевидна: у такой ситуации есть свидетели, но нет очевидца, ибо очевидец уже мертв. Гэс Ван Сэнт назначает на роль протагониста руководителя рок-группы по имени Блейк, явно отсылая к английскому поэту-романтику Уильяму Блейку.

Блейк живет в огромном загородном доме, иногда записывает в тетрадочку загадочные тексты, свое бормотание; потихоньку распевает новые песенки; варит макароны с сыром; часами сидит на берегу озера; скрывается от приятелей; равнодушно выслушивает сладострастные рассказы соратников по группе. Молчит. Молчит. И еще раз молчит. Приятели то и дело заводят песенку с кокетливым названием «77 путей к смерти». В финале садовник замечает бездыханного Блейка в оранжерее. Внезапно от тела отделяется некая эфирная субстанция: голый человек – по-видимому душа – поднимается на ноги и неспешно взбирается вверх по садовой решетке. К Небу?

Толстой пишет о некоем типовом человеке. Типовой – следовательно, тот, который осмыслен, прозрачен, виден всем и каждому насквозь. Поэтому Толстой культивирует непрерывный внутренний монолог Ивана Ильича. Напротив, Ван Сэнт рассказывает о непростом, особенном человеке, именуемом в миру Поэтом. Ван Сэнт закономерно не сообщает о внутренней жизни этого человека ничего: ведь он же такой один-единственный, с кем сравнишь? В обоих случаях важно то, что смерть уже объявлена – в названии произведения. Налицо ситуация тотальной несвободы – предельно сложная задача для художника.

Поэт-романтик Уильям Блейк

Обычно произведения искусства строятся на том, что несвобода – мнимая и что возможны ролевые перевертыши. Таким образом поддерживается постоянный читательский или зрительский интерес. Допустим, в блестящей картине Аки Каурисмяки «Я нанял себе убийцу» герой Жан-Пьера Лео, одинокий француз, живущий в Лондоне, внезапно теряющий работу, решает свести счеты с жизнью и нанимает для самого себя киллера. На этом этапе герой выступает в роли «обывателя», притом обывателя из самых ничтожных. Но, едва заказав себя, Жан-Пьер влюбляется в земную женщину, после чего словно бы переходит в категорию «Поэт». Теперь он не хочет умирать, однако машина убийства уже запущена. Жан-Пьера преследует безжалостный рок, а он мужественно пытается спасти себя для своей возлюбленной.

Постепенно выясняется, что безжалостный киллер смертельно болен. Поймав переродившегося Жан-Пьера на мушку, киллер внезапно меняет решение и, не выполнив заказа, стреляет себе в висок. Снова перекодировка: убийца в одно мгновение превращается в «проклятого поэта», а Жан-Пьер – в комического героя, в обывателя. Интересное кино: с сюрпризами, с подарочками.

При всей несоизмеримости их дарований Лев Толстой и Гэс Ван Сэнт идут одной и той же дорогой – делают «хронику объявленной смерти» (по названию одного знаменитого фильма, кажется, режиссера Франческо Рози). Всякая высокоразвитая культура рано или поздно приходит к необходимости прямого высказывания о смерти. Но совсем скоро выясняется, что прямое высказывание практически невозможно: клише, клише. Либо Поэт, либо обыватель – выбор одного из двух присущих данному каноническому сюжету протагонистов полностью определяет структуру произведения и сопутствующие обертона. Толстой болезненно вывихивает язык, культивирует страшную «откровенность». Ван Сэнт тщательно делает смертную – антикоммерческую – скуку, отказываясь от каких-либо предположений по поводу внутреннего мира героя, вовремя умолкая.

Вот вам «почти плохое» независимое кино: подразнило-подразнило, а своей художественной тайны так и не выдало. В результате просмотра и сопутствующего размышления случился самый н е с о б р а н н ы й текст в моей биографии – вот этот. Впрочем, убедительно высказаться на вышеозначенную пороговую тему не получилось, как я пытался показать, даже у Льва Николаевича. Куда там мне!

Журналистика и даже высокое искусство не справляются, пасуют.

Слишком непубличная тема!

Спасибо Ван Сэнту, что напомнил.

Молчание, да.